Солдаты. Да и где они сейчас? По каким фронтам их раскидало? Многие ли остались в живых? И сама она как неприкаянная. Ни жилья, ни работы настоящей. Вот в театре заменяет заболевшую пианистку… Обещал Павел Титыч взять к себе в музыкальную школу, педагогом младших классов. Да когда еще это будет, школа-то не работает. А надо бы и самой учиться, у нее ведь всего три курса училища, а потом было — рытье окопов, работа в госпитале, эвакуация. Словом, война!

Вот и здание, где помещалась музыкальная школа. Угол дома весь в сырых желтых подтеках и трещинах. Кое-где штукатурка обвалилась совсем, обнажив голый розовый кирпич. Зловещие, извилистые шрамы. Язвы войны. А соседнее здание и того хуже, почти развалилось…

— Эй! Уважаемая! Опаздываешь, поторопись!

Генкин голос. А вот и он сам, в проеме ворот. Этакая каланча! Светлые вихры — кудрявыми стружками, над верхней губой — пушок, крупный рот усмехается. Сколько ему сейчас? Семнадцать, наверное… Как вымахал! Не сразу узнаешь. А давно ли вот таким был, вместе с другими пацанами пищал: «до, ре, ми…»

— Поздновато, почтеннейшая! Все давно уже здесь! Весь студенческо-преподавательский состав!

— А я думала, раньше всех буду…

Во дворе суетится пестрая, одетая в невообразимые обноски толпа.

— Любочка! Иди к нам, у нас носилки нагружать некому!

Две старушки преподавательницы волокут носилки с горкой щебенки. Тащат тяжело, спотыкаются, кивают на каждом шагу озябшими синими носами. Хоть еще август, и моросит теплый реденький дождь, обе они одеты как можно теплее: поверх фетровых шляп-колпаков шерстяные платки, на одной из них, преподавательнице пения, — вылинявшая рыжая лиса со множеством лапок и хвостиков.

Люба берется за лопату. Надо расчистить угол двора, где помещается склад. На днях рухнула стена соседнего дома, вход завалило, а склад школе необходим — обещали подвезти дрова.