— Знаю, что не разобрал, — уже мирно отозвался старик. — Не серчаю. А ты запомни. На всю жизнь запомни, какое оно материнское сердце бывает.

— Боязно было, небось, — отозвался третий пильщик.

— А ты как думаешь? Только мать за своего ребёнка жизни не жалеет, всё равно, птенец он, зверёныш или человечье дитя.

Пильщик ещё не кончил говорить, а дымчатая белочка уже хлопотала в пустом сорочьем гнезде, куда перенесла своих малышей. Сердце её ещё билось сильно, дышать было трудно, и глаза полны пережитым страхом. Но дети -жалобно пищали от голода, а может, она тащила их не очень бережно. И потому она сразу принялась за домашние заботы: поудобнее уложила и накормила малышей. Но при этом то и дело вздрагивала и прислушивалась: слишком большого натерпелась страха.

Но что это? Дымка вздрогнула сильнее и приподнялась: серая мордочка с пушистыми кисточками на ушах осторожно и очень смиренно заглядывала в гнездо. Драчун! Он и здесь нашёл её. Просящее выражение мордочки ясно говорило: «Может быть, не прогонишь?»

И Дымка сдалась. Правда, она всё-таки проверещала что-то не очень любезное, но чувствовалось, что это уже не всерьёз, а так, больше для острастки. Во всяком случае, Драчун это так и понял и устроился на ветке около самого гнёзда, видимо, очень довольный.

Он понял правильно: Дымка перестала его бояться, и дело быстро пошло на лад. Бельчата росли ещё быстрее. Мать и отец уже вместе дружно следили, как весело прыгают по веткам около гнёзда маленькие белочки.

Дети походили на своих родителей, только хвостики жидковаты. Не беда! К осени распушатся.

Всё, казалось, хорошо. Но ведь никогда не знаешь, откуда нагрянет беда. Старому врагу-ястребу, который чуть было не поймал Дымку весной, давно уже стало известно, какая счастливая семья живёт в сорочьем гнезде. Но ему никак не удавалось застать бельчат около гнёзда. И потому как-то раньше утром он затаился в кустах на окраине поляны, как вор, выжидающий добычу. Его пёстрые перья так удивительно сливались с солнечными пятнами и тенями на ветках куста, что и вблизи его было трудно рассмотреть. Свирепые жёлтые глаза горели, как две свечи, но не выдавали себя ни малейшим движением.