— Петр Михайлович, ведь ты же старый партизан, неловко, что на тебя все показывают пальцами. Вступай в колхоз, ну чего ты упрямишься? — уговаривал его отец.

Петр Михайлович только сердито вздыхал.

— Не замай, Михайлыч, сердце противится. Ишоба мне не хватало быть в вашей компании. А почему — не пытай, все равно не скажу.

— Ну и переезжал бы тогда куда-нибудь, в Клюку, что ли,— не сдержался однажды отец.— Там, по крайней мере, твое хозяйство будет считаться индивидуальным, а тут — единоличное. Вся деревня смеется!

Из Клюки к Кузнецову приезжал свояк Лапин. Он настойчиво уговаривал Кузнецова перебраться на станцию.

— Ну, не упрямься, хрусталик, поедем, будь ласка. И дочь твоя там живет, и унучка, и старухам нашим будет веселее век доживать. Я тебе уже дом сторговал — там запросто целик распахать можно.

Петр Михайлович долго сопротивлялся, но однажды, махнув на все рукой, согласился.

— Поедем. Индо в печенках эта жисть отдается.

Лапин приехал со станции за вещами свояка на старинном, допотопном автобусе с шофером Петькой Хвостовым. Сам Лапин тоже когда-то работал шофером, но после того, как ушел на пенсию, даже не заглядывал в гараж. То ли боялся расстроиться, то ли из стариковской гордости. Но в советах шоферам никогда не отказывал. Хотя советы его касались только отживших свой век машин.

Петька Хвостов прокатил нас на деревянном автобусе по деревне. А когда мы пообещали ему притащить со своих парников огурцов, вывез и за деревню. Но на первом же пригорке мотор заглох, и машина покатилась назад.

— Не вытянет, лайба!— чертыхнулся Петька и повернул обратно.— Как старая кляча, на могильник пора.— И, остановившись возле кузнецовского дома, заторопил:

— А теперь живее за огурцами!