Изредка женщина подавала голос: «Да ладно тебе! Да отвали!» Зворыкин жал на акселератор. Отделаться поскорее и домой, домой.

– Э, таксер! На красный свет гонишь, ментов не боишься? Рисковый ты, гляжу.

Его какое дело. Сволочь, видать. Такие могут смыться, по счетчику не заплатив. Зря связался.

Проехали центр города, миновали серую коробку главпочтамта с освещенными дверями междугородной. Зворыкин, сокращая путь, дворами выехал на захолустную улицу Токарей, потянулись слева двухэтажные домики детских садов с павильончиками-теремками, справа – облупленные жилые трехэтажки довоенной постройки. Сейчас в переулок, там начало Учительской, и пусть вытряхаются. Сказать, что горючее на исходе…

– Э, стоп! Останови, таксер!

– Не доехали же.

– Тебе говорят, стоп!

– Пож-жал…

Мелькнула перед глазами, сдавила горло жесткая рука, в правый бок уперлось что-то острое…

– Тихо, понял? Жить хочешь, не рыпайся, понял? Э, веревку давай.

Колоть бок перестало, ноги под коленями туго стянула веревка. Трудно было дышать, сердце колотилось, страх обессилил облитое потом тело…

– Руки, руки давай! Э, кольцо? Золотое, а? Сымай. Сымай, не кобенься! То с пальцем обрежу. Сам? Валяй сам. У нас самообслуживание, гы-ы! Порядок, отпускай его, то задушишь. Э, вылазьте, расселись, как в кино. Н-ну, таксер, водка где? Под задницей у тебя? Не обмарал ее, гы-ы? Сколь загнал сёдня, сколь набомбил? Не хошь говорить? Гляди, я иначе спрошу.

– Тридцать рублей с чем-то… В кармане, в правом…

– Чо, за весь день тридцатка?

Сзади сказал угрюмый бас:

– Темнит, падла. Бардачок обшманай.

Круглорожий деловито обыскал карманы Зворыкина, пересчитал деньги. Обшарил вещевой ящик-бардачок. Сунул руку в кармашек на левой дверце – у Зворыкина сердце екнуло.