К Первому мая, когда белили печку, у них было целое ведро разведённого мела.

Шурик стоял в пустой комнате и смотрел на печку. Она выделялась своей белизной. Лишь около топки было слегка закопчённое пятно.

Скоро этот дом разберут и брёвна увезут на машине, а печку просто сломают. Она так и останется тут, а на ней — мел! Шурик неприязненно посмотрел на неё.

— Сажей надо всю тебя вымазать, тогда ты белой не будешь, — угрожающе сказал он.

Сажи у них в доме не было. Но в кухне, в старом чугунном котле, накрытом треснутой сковородой, хранился запас углей. Шурик побежал в кухню, ухватился рукой за край котла и, гремя им по полу, поволок за собой в опустевшую комнату.

Угли с хрустом крошились под его пальцами. На печке появлялось всё больше жирных чёрных полос. Они соединялись одна с другой, ширились и росли. Шурик притащил из кухни табуретку, залез на неё и стал старательно чертить углём под блестящей медной крышечкой отдушины. Тут на пороге появилась мать.

— Что это? — ахнула она.

Он невольно вздрогнул от внезапного окрика. Увлечённый своей работой, Шурик не слышал её шагов.

— Ты что делаешь?.. Что это значит?.. — повторяла она.

— А ты, что ли, не видишь? — сказал он. — Печку зачирикиваю.

— Зачем?

Но, сколько Шурик ни старался ей объяснить, почему нельзя оставлять печку белой, она так ничего и не поняла. Накричала на него и даже шлёпнула.

Шурику не было больно, но он всё же счёл нужным скорее и как можно громче зареветь.

— Придёт отец, он тебя наставит на ум, — строго говорила мать.

— Ничего не наставит, — всхлипывая, отвечал Шурик. — Я ему сам скажу, что для моря хотел.

Вернулся отец домой, узнал обо всём, засмеялся и, посадив Шурика к себе на колени, спросил:

— Вы, значит, хотите, чтобы море светлое было, с прозрачной чистой водой?