Почему? Отчего?.. На некоторые вопросы дед отвечал сразу. Над иными задумывался. А бывали и такие, что старик не знал, как ответить. Да и некогда ему было. То дома по хозяйству дела, то — на конном дворе.

— Прилип, как репей: «почему, почему…» Недосуг мне балакать с тобой.

— А мне хочется знать, — не отставал Павлик/

— Тётка Наташа вернётся с дойки коров, её и спроси. Она каждой ночью сны видит. Вот, может, и скажет, почему они снятся ей.

— А она не знает.

— Ну, пускай доярок своих попытает. Может, они посмышлёнее.

— А если и доярки не знают?

— Отстань, говорю! — повышал голос дед. — Сказал ведь: много будешь знать — скоро состаришься. — И принимался за свои дела. — В школу пойдёшь, тогда и будешь обо всём дознаваться.

Один раз, когда сели обедать, дед посмотрел на Павлика, усмехнулся и сказал матери:

— Беда, Варвара, с сынком твоим. Говорил я ему, предупреждал. Не послушался деда — пускай пеняет теперь на себя.

— А что случилось? — обеспокоенно спросила мать. Павлик тоже перевёл недоумевающий взгляд на деда.

— Случилось, — притворно вздохнув, осуждающе качнул дед головой. — Знать ему надо всё! Вот и дознался. В шесть лет постарел. Гляди, совсем седой стал. Седее меня.

— Ой, Павлик, да ты, правда, седой!

— Я ему говорил, — насупившись, повторил дед. — А что с таким неслухом делать? Теперь придётся клюку ему подбирать, как самому настоящему старику. Свою-то я ему не отдам.

Павлик выскочил из-за стола и подбежал к зеркалу. Думал, шутит дед, смеётся над ним, но зеркало не обманывало.

Седой. Правда, седой. Торчит на макушке белый вихор, и на висках тоже космы побелевших волос. Щёки и лоб тёмные, загорелые, на носу видна розоватая кожица, проступившая под старой, облупленной и шероховатой по краям кожей. А волосы на бровях и на голове — белые.