Теперь мы вели себя на его уроках уже не так смирно. Академику приходилось туго. Но он терпел. В то время была большая безработица среди педагогов, и Академик не мог не дорожить службой в Шкиде, где, кроме жалованья, воспитатели получали богатый "дефективный" паек.

Он продолжал читать курс русской литературы. И мы по-прежнему жадно глотали все, что он рассказывал нам - о Чехове, о Толстом, о Горьком, Бальмонте, Блоке...

Но вот однажды, рассказывая нам о творчестве Льва Толстого, Академик сказал:

- Государь император с интересом следил за деятельностью Толстого.

- Какой "государь император"? - воскликнули мы.

- Государь Николай Александрович, - сказал Академик, - Николай Второй.

- Николай Кровавый? - сказал Японец. - Или Николай Палкин? Выражайтесь точнее!

Академик опять покраснел.

- Товарищи, - начал он, - я - старый человек. Я не...

- Да, да! - закричал Японец. - Вы старый человек, Эдуард Константинович, а мы новые. Как видно, старые птицы не могут петь новых песен. Что ж делать! Адью! Нам придется расстаться.

- Что?! - попробовал возмутиться Академик. - Как вы сказали? Повторите!

Но "академический" тон ему не помог. Когда мы решали "вон" - это было свято.

Академика сняли с работы административным путем по ходатайству нашего класса.

Мы проводили его - честное слово - с сожалением. Нам не хотелось расставаться с хорошим преподавателем. Ведь мы опять оставались без русского языка.

ГРАФОЛОГ

Этот маленький человек пришел на урок в пальто, как будто предчувствовал, что является ненадолго.

Снял у дверей галоши и мило улыбнулся.

- Здравствуйте!

- Здравствуйте, - довольно приветливо ответили мы.

Он взобрался на кафедру, ласково и внимательно оглядел сквозь очки класс и тихо сказал:

- Вы знаете, кто я?

- Догадываемся, - ответили мы.

В нашем классе давно уже не было преподавателей анатомии, биологии и русского языка, и вот мы наперебой стали высказывать свои предположения: