Телевидение! Настоящее! Ходили по территории и всё снимали. А родители почему-то наказали детям на улицы не выходить, и дети послушались — эх, Следопыта на них не было! — и телевизионщики засняли пустынные дорожки и сделали передачу про то, что есть такие обкомовские дачи, «где не слышен детский смех», и что в больших дворцах редкими наездами живут социалистические буржуи, и что надо эти дачи отнять и отдать их пострадавшим от Чернобыля или кому-то ещё, ещё не решили, кому, но главное, у буржуев отнять.

По такому случаю даже бабушка в город зачем-то поехала, хлеба накупила и стала сухари сушить.

— Бабушка, где же ты была! — укоряла Настя. — Надо было их к нам привести! И рассказать и показать, как мы вдвенадцатером в двух с половиной комнатах буржуйствуем!

— Ещё тебя там не хватало! — закричала бабушка. — Вот уж счастье, что у тебя ветрянка!

Настя обиделась, пошла к отцу.

— Папа, что с бабушкой? Это что, старческая болезнь начинается? На что ей столько сухарей? Можно подумать, она только что из блокадного Ленинграда вышла.

— Не приставай к ней, — сказал папа. — Она боится, что вдруг что-нибудь случится.

— А что может случиться?

— Наш дедушка большой начальник. Ты это знаешь. Вы по истории проходили всякие перевороты? Вот и у нас сейчас переворот. Приходят новые начальники и выгоняют старых. И что может случиться, никто не знает.

— Переворот — это когда революция, — сказал Сережка. — Когда стреляют и воюют. А сейчас никто не воюет. У нас давно другие времена!

— Зачем сухари? — не угомонилась Настя. — Ты хочешь сказать, что мы будем есть одни сухари? Но ведь кроме дедушки никто из вас не начальник, неужели мы не прокормимся, если его уволят?

— Всяко бывает, — уклончиво сказал папа. — Вдруг начнётся какой-нибудь суд, какие-нибудь разбирательства…

— Наш дедушка нечестный человек? — спросила, мрачнея, Настя. — Он совершил какое-то преступление?