К тому времени, когда брат и сестра добрались до виллы, миссис Зяблик и мамаша Агати дружными усилиями уже навели в ней живописный беспорядок.

Миссис Зяблик, как ни старалась, не смогла осилить более четырех-пяти слов по-гречески; немногим лучше были лингвистические способности у мамаши Агати. И то, что они каким-то образом ухитрялись объясняться на смешении двух языков, было похоже на чудо. Генерал тоже распаковал свои пожитки, и в первую очередь – краски и мольберт, который тут же занял свое законное место на террасе.

– Правда, здесь замечательные люди? – спросила Аманда, блаженно подставляя лицо солнышку.

– Они очень добры,– сказал генерал, вдохновенно и тщательно малюя очередной пейзаж с кипарисами.

– Папа, ты уже в сотый раз мажешь эту картину, может, хватит, а? – спросил Дэвид.– Попробуй написать хотя бы под другим углом. Все равно ведь тебе не удаются деревья.

– Если ты считаешь, Дэвид, что в мои почтенные годы я должен брать у тебя уроки живописи, буду тебе очень признателен,– ответил генерал, не прерывая творческий процесс.

– Ты бы лучше рисовал, как Пикассо,– с ехидцей вставила Аманда,– так, по крайней мере, никто не будет знать, что ты этого не умеешь.

– Ступала бы лучше да помогла мамочке,– невозмутимо ответил генерал,– иначе она так и не сумеет объяснить мамаше Агати, что нам нужно на завтрак.

Аманда шутя вздохнула и отправилась прямиком на кухню, где миссис Зяблик безуспешно пыталась втолковать мамаше Агати, что такое яичница. Однако мамаша Агати знала яйца только в двух видах: сырыми и сваренными вкрутую, когда их красят красным на Пасху.

– Бесполезно, мамочка,– нетерпеливо сказала Аманда.– Если уж не можешь выучить греческий, так хоть не ставь ее в неловкое положение – она же понятия не имеет, о чем речь.

– Милая, но ведь в с е знают, что такое яичница,– изумилась миссис Зяблик.– Когда я была девчонкой, нам ее каждый день готовили на завтрак.