— Насколько я помню из ваших объяснений, под балконом пререкались водитель «неотложки» и владелец синего «Москвича». Который же из двух был накануне в музее?

— Этот, с «Москвича», в мерзкой рыжей кепочке.

— С балкона можно было разглядеть номер машины?

— Я не знаю. Я не подумала о номере.

— Жаль, жаль…

Ольга Порфирьевна растерянно терла пальцами лоб.

— Мне трудно вам объяснить, откуда у меня взялось внезапное подозрение. Впрочем, мне так же трудно объяснить то тревожное предчувствие, которое вдруг охватило меня, когда я вошла сегодня утром в голубую гостиную… И более того… — Она убрала руку, заслонявшую лицо, и пристально поглядела в глаза следователю. — Если признаться честно, я еще со вчерашнего дня ждала беды. С той самой минуты, как проводила Веру Брониславовну до гостиницы. Мне показалось внезапно, что…

— Мы еще поговорим с вами об этом, — перебил ее Фомин. — А теперь мне нужно побеседовать с вашими сотрудниками, причем с каждым в отдельности. Могу ли я обосноваться на часок хотя бы в соседней комнате?

— В голубой гостиной? Вам здесь будет неудобно. — Она помедлила. — Если хотите, можете занять мой кабинет.

— Ваш кабинет нужен вам самой. — Фомин изобразил особую почтительность. — Спокойно занимайтесь делами музея и не забудьте отменить сегодняшнюю беседу вдовы. Я устроюсь в комнате вашего заместителя.

III

В бывшей швейцарской Фомин по-хозяйски уселся за письменный стол. Заместитель директора подал ему цветную репродукцию «Девушки в турецкой шали».

— Ну и что? — Киселев выкатил кресло из темного угла и расположился напротив Фомина.

Фомин насмешливо фыркнул:

— Я ничуть не удивлюсь, если через полчасика вдруг выяснится, что картину вовсе не украли. Кто-то из вашего персонала снял ее без разрешения начальства, чтобы вбить в раму выпавший гвоздик или сменить протершийся шнур.