Для моей матери достижения его были венцом мечтаний: меня она хотела видеть таким же. Какие истерики она мне закатывала, в чем только не обвиняла:

— Тебе наплевать на память отца! Тебе безразлично, что его убийцы останутся безнаказанными!

— Мама, прекрати! Все прекрасно знают, чем занимался отец, и не надо мне рассказывать, что он в жизни никого не обидел, — я даже фамилии мертвецов могу назвать.

— Спаси меня, пресвятая мадонна! Кого я вырастила! Ты даже одеваешься, как урод, а вот Бруно…

— Да, у меня нет черного шелкового костюма в белую полоску — мечты каждого мелкого гангстера — и перстня с бриллиантом…

— А какая у тебя машина — маленькая вошь из Европы, у Бруно…

И так до бесконечности.

С Бруно после его поступления на службу к дону Палоцци мы разбежались. Уголовной хроникой я не занимался, а разговаривать с Бруно становилось по мере его продвижения вверх все труднее и труднее. Мистер Чиленто преисполнялся сознанием собственной значимости и величия, слова цедил еле-еле, на всех смотрел свысока. Моей бывшей жене он просто активно не нравился, и это еще мягко сказано. По правде говоря, Мария его на дух не переносила. Да, моя бывшая жена Мария… Я называл ее совестью Центральной Америки. Разумеется, в шутку. Но в этой шутке правды было процентов девяносто.

А Бруно изменился: исчезли и шелковый костюм, и черная рубашка, и белый галстук, и даже… перстень с бриллиантом и золотой браслет с запястья. Консервативный фланелевый костюм-тройка, голубая рубашка, скромный галстук в полоску — ну просто банкир с Уолл-стрит. Что же ему от меня надо?

— Привет, Клинт. Как журналистика?

— Привет, кон… адвокат. Как… дела?