Чуть слышно шуршат шины колёс, посвистывает ветерок, донося волнующий запах моря, сухо потрескивают цикады, весело шелестят перистые листья пальм, и стройно красуются кипарисы у выгнутого подковой добродушно-ворчливого побережья. А навстречу шагают густые горные леса.

Ещё поворот, но уже вправо, слегка вниз — и вереница автобусов замирает возле четырёхэтажного светлого корпуса дружины «Алмазной», неподалёку от белого обелиска, увенчанного мраморным бюстом человека с задумчивым взглядом, бородкой и усиками.

— Памятник Зиновию Петровичу Соловьёву, — сказала Оля. — Наша дружина носит его имя.

9.

Весело выбежали ребята из автобусов, а наши три друга — Гошка, Мокей и Джон — запели под гитару только что сочиненную ими песенку:

В отдельности сучок — Сам по себе и где-то, А вместе мы — пучок, Прекраснее букета! «О'кей», — сказал Мокей, «Лады», — кивнул О'кей, «Допустим», — согласился Килограммчик… Чик, чик, чик-чик.

— Становись! — скомандовал Яков Германович. А когда все построились, разрешил стоять «вольно» и объявил, кто в какой палате будет жить, после чего добавил: — Не мешкайте, ребята, потому что нас ждут в столовой…

— Так недавно ж ели, в Симферополе, — раздались голоса.

— Ничего, это не повредит, — успокоила Оля. — Знайте, что с этой минуты отряды соревнуются между собой, в том числе и по весу…

— Как это — по весу? — спросил Гошка, слегка бледнея от неясного, но тревожного предчувствия.

— В прямом смысле: кто на сколько поправится за смену.

— А повара здесь как?..

— Сам увидишь…

Гошка пошатнулся и прислонился к Джону: — Поддержи меня, О'кей.