— А теперь давай дневник и начнём…

И, представьте себе, дело пошло на лад!

Вот как было всё в действительности, но они не хотели расстраивать маму и лишать её удовольствия приписать успехи Гошки своей методе.

6.

— Всё, — сказал Гошка Тюле-Люле, — второго числа еду в Артек.

— Это что такое?

— Как тебе объяснить?.. Пионерский лагерь. Лучший в мире! Туда и детей направляют особо отличившихся…

— И ты тоже отличился?

— А то! Сам посуди: плёлся в хвосте и вдруг — вжик! — выскочил в отличники. Такими гордятся больше всего, потому что отличник — он сам по себе отличник и никого не удивляет, а нерадивые, вроде меня, если вырвутся вперёд, то все учителя гордятся: мол, наша работа! Я и дальше так буду: первая четверть на двойках, вторая — на тройках, а потом — вжик! — и отличников догнал… стратегия, брат!

— И тебя примут в Артеке?

— С оркестром!

— Но ведь ты сделал рогатку?!

— А-а, — покраснел Килограммчик. — Это сиамский бродяга натрепался?

— Чик-Чирик рассказал.

— Серенький?

— Да. Ему-то за что досталось?

— Ошибка молодости, — вздохнул Гошка. — Больше не буду! Хочешь, я сломаю рогатку? И — никому ни слова…

— Хочу.

Тюля-Люля перелетел на крышу шифоньера, чтобы лучше видеть, как Гошка разломает своё изделие и выбросит в мусоропровод.

А второго числа следующего месяца Тюля-Люля расстался с Килограммчиком и заскучал.

7.

Тот ужасный день, что так резко изменил жизнь Тюли-Люли, начался в воскресенье после обеда. Мама утром проводила Папу в Симферополь, чтобы потом он автобусом добрался до Артека — проведать Гошку, развесила бельё во дворе, побеседовала с соседкой, и тут началась катавасия…

Небо сразу помрачнело, низкие рваные тучи, вытягиваясь и клубясь, то как бы дёргали друг дружку, то словно гонялись взапуски и ворчали, как львята.