— Сначала скажи.

— Нет, ты поклянись, что пришлешь.

— В банках посылки не принимают.

— А ты ее засуши и пошли бандеролью, как тетя Катя нам прислала валенки для Гошки.

— Хорошо. Нам что, письмо пришло?

— Нет! Что ты, — на лице у Вовки отразился испуг. — Письма не было... Ну, ты пришлешь? Ну, хоть моржиный клык из слоновой кости или осьминога!

— Что же тогда случилось? Может быть...

— Нет, нет! Ты сам не догадаешься! Дай честное пионерское, тогда сразу узнаешь.

— Ну, хорошо — честное!

— Телеграмма! — выпалил Вовка и облегченно вздохнул, показывая, каких трудов ему стоило так долго хранить это важное сообщение.

Костя припустился к палисаднику, за которым белел небольшой домик. Не раздеваясь, он вбежал в столовую и, как только взглянул на счастливое и в то же время озабоченное лицо мамы, на раскрытые чемоданы, на вещи, лежащие на столе и стульях, сразу понял, откуда и о чем была телеграмма.

— Едем к папе?

— Нет, летим. Раздевайся, поешь и помоги мне укладываться.

— Летим? Когда? На каком самолете?

— Завтра рано утром. На «ТУ-104». Я уже билеты заказала и была у твоего директора в школе.

Костя несколько раз перечитал телеграмму, чувствуя, как она все дальше и дальше уносит его от друзей, от школы, от всего, чего прежде он не замечал и что вдруг стало таким дорогим, близким. У Кости тоскливо заныло в груди, защипало глаза. Мать участливо наблюдала за сыном.

— Ты поешь и сходи к товарищам, — сказала она.

— А собираться?

— Когда придешь... Время еще есть.

Костя с благодарностью посмотрел на мать и подумал: «Как это она всегда все угадывает?»

После обеда Костя зашел проститься на квартиру к учителю, забежал в школу. Там он постоял возле раздевалки и убежал, чувствуя, что расплачется, если останется еще хоть на минуту. Зашел к Пете Соловьеву, с которым просидел за одной партой четыре года. Петя отнесся к отъезду друга, как к событию чрезвычайной важности. Он и завидовал Косте и радовался за него.