Но в следующий раз тоже не получилось. Дед Мороз старался изо всех сил, но просьба оживить папу осталась без удовлетворения. Морозов еще несколько раз натыкался на такие записки, колдовал над ними уже безо всякой надежды, а потом и вовсе стал откладывать их, как только понимал суть. Слишком много сил выпивали бесплодные попытки, после них даже какой-нибудь средний фейерверк наколдовать становилось трудно.

* * *

К вечеру Сочельника все записочки были рассортированы: большая кучка «бывалых», поменьше — «небывалых» (но уже прошедших руки Деда Мороза) и маленькая… На нее Сергей Иванович не мог смотреть спокойно. Это были так и не выполненные просьбы оживить папу или брата. Птёрки и охли разобрали записочки из первых двух кучек и разбежались, а Морозов продолжал смотреть на третью кучку.

— Я должен попробовать еще раз, — сказал он себе. — А вдруг.

Он взял наугад одну из записок. Это оказалась первая, Оленькина. Дед Мороз глубоко вздохнул и попытался. Ему показалось, что-то изменилось, ледяная бумага чуть потеплела, он сжал зубы и сконцентрировался изо всех сил. Еще чуть-чуть… Еще…

Вдруг кухня пошла колесом, в ушах зазвенело и свет потух.

Маша прибежала, когда муж лежал на полу без чувств.

В руке он крепко сжимал записку, покрытую инеем.

* * *

Ужин Сочельника Морозовым пришлось накрывать в спальне. Вернее, Маша накрывала, а Сергей Иванович только постанывал, лежа на кровати.

— Не получилось, не вышло…

— Ничего, завтра выйдет! — успокаивала Маша.

— Нет. Никогда не выйдет. Плохой я Дед Мороз.

Маша поставила на туалетный столик последнее блюдо и села на кровать.

— Ты самый лучший в мире Дед Мороз! — сказала она. — Самый-самый!

— Конечно, — постарался улыбнуться Морозов, — другого-то нет.

— Вот именно! — строго произнесла жена. — Так что давай выздоравливать живо, завтра еще на елки… то есть, на утренники идти.