На последнем пролете, как раз там, где когда-то остановилась, задыхаясь, бабушка, чтобы передохнуть и поворчать на меня (ах, если бы можно было вернуть т о время), отец тоже остановился, взял мои руки и, очень серьезно глядя в глаза, сказал:
— Кадри, ты же все понимаешь?
Понимаю? Что? То, что мой отец все предал? Я воспринимала это именно так.и ничего не могла с собой поделать. И в то же время я видела по его лицу, как много для него значит мое отношение ко всему этому.
Он явно ждал от меня лучшего, большего понимания, та ту минуту мне даже показалось, что он ищет у меня поддержки.
Толстый лед, сковывавший мое сердце, начал таять. И все-таки оставалась еще маленькая, но холодная и твердая льдинка.
Я спросила:
— Она дома?
— Пока еще, наверно, нет. Но скоро придет. А теперь входи, — ответил отец.
И мы вошли.
Куда? В тот самый дом, где мы с бабушкой были когда-то так счастливы. В тот самый дом, где я так горевала и плакала над телом моей бабушки, а ее лицо светилось такой величественной красотой и неземным покоем, словно перед ней до конца раскрылись «копи царя Соломона» — но этого дома больше не было.
Был опять новый дом. Модный, нарядный и красивый! Совсем такой, как на выставке или на картинке в журнале. С домом произошло чудо, словно здесь пролился золотой дождь и все засверкало совсем по-иному, но я сразу почувствовала, что этот блеск не похож на сияние моего дома, на сияние моего счастья. Я была здесь только пришельцем, почти гостем.
Бедный, самодельный, залатанный и заштопанный наш с бабушкой дом должен был отступить перед этим, новым. Я огляделась — куда же? Он отступил в переднюю, в бабушкин старый сундук с приданым. Это была единственная вещь из нашего дома, которую я здесь заметила.
Не знаю, какое у меня было лицо, когда я осматривала квартиру. Только отец спросил смущенно:
— Разве тебе не нравится новая обстановка?