— Козя, козя, козя! — Тётка Полина лазила по бурьяну за огородами, то и дело оступаясь и садясь на кочки. Подол её платья облепили колючки. Шляпка съехала на ухо. — Ну, погоди! Поймаю — всё тогда… Продам. Один конец! — ругалась она, выдирая репей из рукава.

Алексашенька и не думала уходить далеко. Она стояла в двух шагах за кустами и тихонько хихикала. Тугое вымя тяжело тянуло вниз. Алексашенька жалобно мекнула. Тётка Полина вскочила и бросилась на шею своей любимице.

— У-у-у, вредная, у у-у, мучительница! Идём домой, подою. И чего не живётся тебе, как всем козам? И чего привередничаешь?

— Скучно мне-е-е! — ныла Алексашенька. — На верёвке держишь! Весь день по кругу бегаю — измоталась!

Привязав козу к забору, тётка Полина сбегала за подойником. Не забыла, прихватила булочку с изюмом. Коза смиренно начала жевать.

— Ну ладно, ладно, не серчай. Я тут тебе подружку приглядела…

— Какую ещё подружку? Коз я, что ли, не видела? Только и разговоров у них что о козлятах да молоке.

— Да не коза это… Не видела, а говоришь, — отозвалась тётка Полина. — Чудная такая, на козу немного похожа, а больше на огурец.

— Живая? — выронив булочку от удивления, спросила Алексашенька.

— Бегает, ушами шевелит… Стало быть, живая.

Тётка Полина дожимала последнее молоко, когда к забору подлетела Катя. Она плакала.

— Пойдёмте со мной, тёть Полин! Там моя Лошадка погибает совсем…

— Где? — Тётка Полина вскочила и, схватив ведро, побежала за Катей. — Ой, погоди! Ой не беги так, молоко моё расплескается!

— Скорее, тётенька, там она, во дворе, а я собаку боюсь.

Тётка Полина поставила ведро у калитки и, пошарив рукой, отодвинула задвижку. Шарик бросился было к ним с лаем, но, узнав молочницу, завилял хвостом.