Послушайте-ка, о чём толкует в своём подвале пани Марцинова:

— Зачем хранить в сундуке эту старую юбку? Её там окончательно съест моль… А между тем мне бы так пригодилась мисочка, разрисованная розами или анютиными глазками.

А пани Валентова с чердака рассуждала сама с собой:

— К чему залёживаться старым сапогам покойного мужа? Мне ведь просто необходима новая сахарница — вот та, с голубками. — И она спешила поскорее высунуться из окна: — Пан купец, я сейчас спущусь!

Скрипит подвальная лестница, гудит чердачная. Потом начинается торг. Повеселел холщовый мешок. А корзина тут же помрачнела: ей пришлось расстаться с такой красивой мисочкой и сахарницей!

И снова бродит по дворам пан Аксамит со своими помощниками — серым мешком и скрипучей корзиной.

И когда наконец спускаются сумерки, такие же серые, как разбухший мешок пана Аксамита, старьёвщик возвращается домой. Всё медленнее передвигает он ноги, всё ниже клонятся его плечи под тяжестью ноши.

А ведь в туго набитый мешок сквозь дырку протиснулось нечто… Что бы это могло быть? У него худые, усталые ноги, натруженные, усталые руки. Говорит это нечто хриплым голосом… Эге, да это что-то такое, что не ест, не пьёт, а на свете живёт и ходит, как тень, за каждым порядком потрудившимся человеком. Да ведь это же его усталость, его дневная забота, ноющая в утомлённых руках, в набрякших ногах — та самая забота, что трудится наравне с человеком и не раз помогает ему советом.