— Фёдор Степанович всё равно узнает, — пробормотал он. — Фёдор Степанович всегда всё знает… И всё равно врать нельзя!

Юнга, волоча ноги, оставил своё убежище и взял курс на ворота Летнего сада, стараясь никому не попадаться на глаза.

Наверное, Скубин — сердитый человек. Хорошо ещё, если только прочитает нотацию и отдаст флажки, а если скажет: «Ни к чему тебе флажки. Не умеешь их беречь — вот и ходи с пустым чехлом на поясе»? Придётся тогда на всю жизнь остаться без берега… Настроение окончательно испортилось.

В аллеях становилось всё теснее и шумнее. Краснофлотцы стреляли в тире по забавным механическим мишеням, бросали призовые кольца, толпились возле эстрады, на которой плясали ленинградские артисты. Высоко взлетали любители катанья на гигантских шагах.

Особенно людно было возле танцевальных площадок. С пригорка из-за кустов Виктор видел танцующих, ярко освещённых прожекторами. Их было так много, что пары то и дело сталкивались.

Кто-то бросил ленту серпантина. Она зелёной змейкой пролетела в луче прожектора, упала среди танцующих, и её разорвали на куски. Вдогонку ей полетели розовые, красные, жёлтые ленты, поднялось облако конфетти, замелькали разноцветные снежинки — всё это было очень красиво, но Виктор даже не улыбнулся.

— Тоже удовольствие! — презрительно сказал он, подражая Костину-коку, который не признавал «гражданских танцев», как он называл танцы с участием женщин. — Только пыль разводят…

Вдруг Виктор подскочил от неожиданности и, нагнув голову, как ядро врезался в толпу, отделявшую его от танцевальной площадки. Он увидел… да-да, он увидел среди танцующих того самого краснофлотца, из-за которого опустел чехол. Такие чёрные, такие широкие брови, наверное, были только у одного человека на флоте. Дорогу, дорогу Виктору Лескову! Он должен сейчас же, сию минуту поговорить с краснофлотцем, извиниться, получить прощение и флажки, флажки!..