— Давление падает, — со вздохом сказал Виктор.

Вот так денёк выдался: потеря красных флажков, объяснение с Фёдором Степановичем, пять суток без берега, смех чернобородого краснофлотца, стычка с рыжим мальчишкой (ну, попадись он только Виктору!), — бывают же такие неудачные дни!

Кронштадт веселился.

Шумел старый город над молчаливыми каналами. Освещая тёмную зелень Летнего сада, взлетали ракеты. Высоко в небе они рассыпались зелёными, красными, синими, оранжевыми шарами. Трещали шутихи. Бахали бураки.

Срок увольнения на берег шёл к концу, и моряки пустили в ход все шутки и песни, какие только были в их распоряжении.

Виктор брёл домой усталый, сжимая в кулаке ненавистный пустой чехол из-под красных флажков.

«ТУЧА, ТУЧА, ТУЧА!»

На одной из улиц Кронштадта сохранился от прошлых времён двухэтажный дом — один из тех, которыми гордятся кронштадтские любители старины. Его толстые стены видели людей парусного флота, носивших пудреные парики, расшитые камзолы и ботфорты. Хмурый, нелюдимый, он как бы охранял тишину улицы, вымощенной узорными чугунными шашками; моряки в шутку называли его каменным сорокатрубным крейсером.

Во втором этаже этого почтенного дома основали общежитие бессемейные моряки, которые редко сходили на берег. Фёдор Степанович Левшин снимал две комнаты — одну для себя, другую, маленькую, для Виктора. Железная аккуратно застланная койка, шкаф, два стула, стол, белая сосновая полочка — вот и всё убранство комнаты, где Виктор проводил одну-две ночи в неделю. Он недолюбливал эту квартиру и побаивался завхоза общежития, молчаливого старика, бывшего матроса, который однажды намекнул Виктору, что из всех методов воспитания он предпочитает один — порку.

Куда лучше было в крохотной каюте на борту блокшива, но приказ Фёдора Степановича надо было выполнить по всем пунктам, а в числе этих пунктов значилась и ночёвка на берегу. Ну что ж, оставалось наспех поужинать бисквитами из берегового запаса, запить скромный ужин свежей водой, почистить зубы, умыться, снять ботинки с уставших ног, приготовить постель и…