И еще долго потом Воле довольно было вспомнить резкое слово отца, как у него тотчас вспыхивали уши…

А много позже был другой день рождения, тоже вспомнившийся теперь, в канун пятнадцатилетия, — он легко извлекался из запасников памяти, полный подробностей и будто совсем недавний.

…До самого вечера он не знал, придет ли к нему в гости Рита. Она еще ни разу не была у него дома, и тут как раз день рождения, но ее поссорила тогда с ним одна девчонка из их класса, которая любила наговаривать одним ребятам на других всякие небылицы. В тот день у Воли с Ритой было трудное объяснение — первое в их жизни. Трудность его состояла, во-первых, в том, что Рита не желала и даже просто не могла («не могу — понял?») повторить, что болтал о ней Воля, по словам той девочки. Воля же принципиально отказывался опровергать неизвестно что. Он только заверял, что не говорил о ней ничего обидного. А Рита требовала клятв.

В этом была вторая трудность объяснения, потому что Воля считал, что ему должны верить и так. Друзья знали, что он не врет. Однако он пересилил себя и не прервал разговора.

— Даешь пионерское? — спросила Рита. Он дал пионерское и подумал: «Точка».

— Даешь под салютом? — спросила Рита, пронзительно в него всматриваясь.

Он дал «под салютом» и решил, что теперь уж — все. И тут ему открылась третья, главная, трудность объяснения: оно не имело конца.

— Клянешься здоровьем отца и матери? — спросила Рита, глядя на него так, точно изо всех сил предостерегала его от кощунства.

Это было ужасно. При чем тут были отец и мать?.. И потом, значит, пионерские клятвы не имели для нее силы? Зачем тогда было их брать?

— Клянешься? — торопливо повторила она, кажется подозревая уже, что он не рискнет здоровьем родителей и этим себя выдаст.