Каталажка досталась вполне сносная, и просидела я там недолго: едва от салата отмыться успела, как потребовали меня к уже знакомому полковнику. Тут же выяснилось, что он даром времени не терял и многое уже разведал, даже имя мое узнал.

— Присаживайтесь, Софья Адамовна, — пригласил полковник, кивнув на кресло.

Я присела, готовая храбро отрицать все, но как только заглянула в его глаза, так сразу какие-то глупости и залепетала.

“Как тяжело, когда на тебя смотрят с таким вот безапелляционным подозрением, — подумала я. — Уже и сама сомневаться начинаю, не я ли сдуру пальнула в президента, руки мне некому поотбивать!”

Впрочем, я тут же решила, что сомнения мои связаны исключительно с похмельным состоянием, способным вселить неуверенность даже в самого черта, а потому заявила:

— Не подумайте, что я алкоголичка, но стаканчик хорошего винца вернул бы меня к жизни, после чего наша беседа приобрела бы смысл. Только боже вас упаси сделать вывод, что я склонна. Повторяю: я не алкоголичка.

— Никак нет, — ответил полковник, доставая из стола заранее приготовленный, стоящий на блюдечке стакан, рискованно наполненный до самых краев, — ни в коем случае я так не думаю, потому что точно знаю: вы равнодушны к спиртному.

Его заявление меня ошеломило.

— Вы точно знаете, что я равнодушна к спиртному? — переспросила я.

Он кивнул:

— Точно.

— А вот я, видимо, об этом знаю не всегда, иначе не пила бы вчера так много, — со вздохом ответила я и залпом осушила стакан. — Или ваши сведения устарели, — добавила я, вытирая губы. — С тех пор успела пристраститься. Вот что вам скажу: еще пару таких новоселий, и я конченный алкоголик.

Пока я разглагольствовала, вино делало свое дело: пропитывало меня уже столь необходимым моему организму теплом, пропитывало, пропитывало и пропитало. Вино было так себе: не “Беерауслезе” и не ”Айсвайн”, но на душе сразу как-то порозовело; тут же вспомнилось, что я уже несколько дней как женщина одинокая. И полковник уже не казался таким противным.