– Давайте наминайте – сразу легче станет.

– Так в чем же тогда соль, Сослан?

– Почем мне знать?

– А вы никогда не задумываетесь о всяком-разном?

– О каком таком всяком? – настороженно спросил он.

– Ой, я не знаю. О том, что это все значит. О городе. О том, что творится…

Он со свистом втянул в себя воздух – его начинало тревожить направление разговора. Я не умел найти нужных слов.

– О всякой там морали, Соспан, понимаете! О добре и зле, о том, какую роль в этом играете вы. Об ощущении, что если ничего не сделаете или сделаете мало, то вы… э… станете… ну, что ли, соучастником чего-то…

– Нет у меня времени на такие раздумья, – ответил он с ноткой раздражения. – Я просто вываливаю перед публикой свои сотни и тысячи, а философствуют пускай пьяницы.

Он явно упустил мою мысль. Или я завел разговор, который мог нарушить протокол. Люди приходили сюда, чтобы укрыться от забот, а не для того, чтобы их пережевывать. Приходили за ванильным билетом обратно в тот мир, где боль – только ссадина на коленке, а мамина заботливая рука всегда рядом.

Я вхлюпнул в себя мороженое, затем повернулся и, опершись спиной о прилавок, стал смотреть на море. Его поверхность сверкала, как дребезги разбитого зеркала. Намечалось пекло.

– Эванса-Башмака последнее время часто видите? – спросил я небрежно.

– Не вижу. И не рвусь увидать.

– Я слышал, он смылся.

– Неужто? Вряд ли многие об этом пожалеют.

– Ничего об этом не слыхали?

Он почесал подбородок – пантомима «Пытаюсь вспомнить».

– Что-то не припомню.

Я выложил на прилавок полновесные пятьдесят пенсов, и он прикарманил их с невозмутимостью, достигаемой годами тренировок.