Так и не удалось им разузнать, что в сараюшке творилось. Даже когда подавали своему инженеру харч через оконце - и то ничего разглядеть не могли: в этот момент Яно выпускал изо рта такое облако дыму, что швейцарцам волей-неволей приходилось зажмуривать глаза и потом добрый час дожидаться, пока весь дым из глаз выйдет. Но вот миновали три года и три дня, Яно Швибалка вышел из своей мастерской и двери не запер. Видят швейцарцы: за плечами у него котомка, в руке посох и направляется он к востоку.

- Куда ты? - кричат ему швейцарцы.

А он им этак небрежно, через плечо:

- Домой, ребятушки.

- А как же с работой, ради которой мы кормили тебя три года и три дня?

Он им так же небрежно, через плечо:

- Работа готова.

Тут вдруг за спинами швейцарцев послышалось: брум, брум...

Оглянулись они, видят - на пороге сараюшки медведь стоит. И был тот медведь - хоть верьте, хоть нет - на первый взгляд как живой. Да что там на первый! И на второй, и на сто третий - точно живёхонький! Кабы не вошли швейцарцы в сараюшку да не увидели кучу железных стружек, какую и двумя телегами не увезти, и не поверили бы, что этакого медведину инженер Ганс Швибалка смастерил из железа.

Возрадовались швейцарцы, что снова у них завёлся медведь, - не только в гербе, а настоящий, всамделишный. И радовались бы ещё пуще, кабы их Медард так прозвали медведя - не закручинился.

- Что с тобой, Медардушка? - спрашивают они. - Отчего ты всё кручинишься?

- Как же мне не кручиниться, - отвечает Медард, - коли я сирота. У всякого зверя, будь то малая букашка или здоровенный слон, есть какие-никакие отец и мать. Возьмите хоть зелёного дятла. Стоит ему поранить ножку, отец с матерью тут как тут, скачут, утешают: "Не плачь, наш зелёный дятлушка, не плачь, наш пикус виридис (латинское название зеленого дятла. - Ред.)!" А когда я пораню себе лапу, кто меня утешит, кто пожалеет?