Из трубы – она приметно торчит в центре поселка, такая же высокая, как остроконечный обелиск – вьется, поднимаясь в небо или стелется низом, в зависимости от погоды, дым. У вырывающихся из трубы сизых и темных струек или облачков есть свой запах. И это один из самых острых и запоминающихся запахов, по которому можно издалека – особенно находясь с подветренной стороны – унюхать, обнаружить жилье двуногих. А то и их самих, поскольку шкуры, в которые они облачаются, впитывают в себя запахи их берлог, их самок…

А еще, когда не метет снежная пурга и когда берега фьорда не тонут в туманной дымке, в той стороне, где расположен поселок, в темени полярной ночи порой заметны огоньки. Их видно издалека, от мыса, за которым находится соседний Саусфьорд, откуда он, собственно, и движется. И если подойти поближе, вот как сейчас, они, эти огни, пусть даже их и немного, все же кажутся более яркими, чем то сияние в ночном небе, что ему не раз доводилось видеть во время его странствий по ледовым пустыням…

Урсус не боялся двуногих (ему вообще не ведомо чувство страха). Он множество раз встречался с ними. Не нос к носу, хотя и такое случалось, но частенько видел их на довольно близком расстоянии. И тех, кто передвигается на санях, и других, кто путешествует без оных. Но такое случалось преимущественно в теплую пору, когда солнце топит лед, когда теплое дыхание соленого моря ощущается даже на дальних северных островах. В полярную же ночь, пусть даже на ее исходе, увидеть двуногого – большая редкость. Если, конечно, не подходить к тем двум большим поселениям, где они живут большими группами круглый год.

Но то было раньше, в прежние годы, когда он был сам по себе. Когда он не знал Урсы. А сейчас все поменялось. Нынешней зимой он не раз видел в соседнем Саусфьорде и в ближних бухтах двуногих. Их, конечно, не так много, как в теплый сезон. Но ведь раньше, в прежние времена, в сезон колючей мглы, морозов и снежных бурь они здесь вообще не появлялись…