С нее бесцеремонно содрали белье и занесли в разграфленную бумажку:

комбин. нейл.

трико шелк.,

выставили напоказ с бесстыдством, пригодным разве что для мертвых. Так, может, делят наследство.

— Смотри хорошенько, а то скажете потом — пропало. Часы вот возьми с собой. Я не вписала.

Часы были холодные. Металл уже утратил тепло ее руки. Это очень скоро происходит.

— Что с ней, доктор?

— Пока не знаю точно. Взяли анализ. А вы можете идти. Идите.

Они вышли и зашагали мимо корпусов.

— Это хорошая больница, у меня здесь братишка лежал в детском отделении, — сказал Миша. — Хорошо, что сюда привезли.

— Да, — ответил Алексей.

Его продолжала угнетать память ее неживого лица и этого странного списка, похожего на завещание: «Завещаю такому-то платье шерст., комбинацию нейл…»

И чем дальше они отходили от больницы, тем явственней он ощущал, что должен спросить у врача. О чем, собственно?

«Что с ней, доктор?»

«Пока не знаю. Идите».

Мысленно он проделывал обратный путь, входил в приемное отделение, снова и снова:

«Что с ней, доктор?»

«Пока не знаю. Идите».

Она, Люська, ведь никому там, в больнице, не дорога. Они даже не могут знать, какие у нее глаза! Они к ней — только из чувства долга. Вот если бы видели, как она бегает, легко переступая тонкими ногами; как смеется — влажные ее зубы в широкой и немного затаенной улыбке; как говорит — оживленно, счастливо, вкусно… Да они бы души свои повынимали и вселили в нее! А теперь это только тело, требующее определенного внимания, поскольку это их работа.

Мысленно он снова был там.

«Доктор, где она?»

Перед ним захлопывалась дверь. Он стучал. Потом стоял у окна. Просил. Ему снова открывали.

«Доктор…»

— …И, представляешь, это была его первая операция.