Она никогда не думала об этом, рада была чужому вниманию. А теперь от слабости, что ли, которая не давала приподнять руки, перевести глаз с этой белой стены… Слезы опять побежали по щекам, постепенно холодея. Она не всхлипывала, она не плакала, просто текли слезы. Лба ее коснулась рука. Легко и неуверенно.

— Люсь, ты что?

Она заставила себя поглядеть в ту сторону: рядом сидел Алексей. Узкое лицо его стало еще длинней, щеки ввалились. А глаза глядели ласково, будто она была ему своя.

— Ну, чего ты, Люська?

И вот тут-то она заплакала. Слезы были другие, они не успевали захолодеть, от них было горячо глазам и щекам. А он тихонько проводил рукой по ее волосам, потом ладонью вытирал ее мокрую щеку, и ладонь тоже делалась мокрой, и опять они были свои.

— Ты откуда взялся? — всхлипнула Люська.

— Я еще с вечера… Как привезли.

— Это ты здесь… спал. — И она улыбнулась, глотая спазмы. — А я думала — врач прикорнул в тишине. Негде, думаю, приткнуться, бедному.

— Люся, все будет хорошо, — шептал Алексей, — вот увидишь.

— Конечно. Мы еще на танцы пойдем.

— Я не так уж люблю танцы. Но если ты захочешь…

— Ага. Я тоже могу не ходить.

Слезы еще текли — тут она ничего не могла сделать, — но горечь прошла, рассеялась. Никто не взял ее куклы, не похватал с полки любимых книг, никто не требовал от нее, чтобы она была веселой и легкой, ничего не давая взамен.

Люся закрыла глаза, ощущая счастливую тяжесть неумелой гладящей руки. Свой человек. Свой!

***

Был третий день. Воскресенье. 4 часа. Как раз время для посетителей. И они пришли.

Первой влетела мать.

— Мама! Мамочка! — Люсе казалось, что она кричит, а голос звучал хрипло и бесцветно.