— Уж его приворожишь!

Вбежала пожилая сестра.

— Девочки, девочки, почему без халатов? Кто пустил?

— Мы сейчас уходим. Сейчас.

— А конфеты возьмите. Ей нельзя.

— Как это?

— А вот так. Теперь придется без конфет.

Девочки машут руками от двери:

— Там еще мальчишки пришли. Миша Сироткин, Сережа…

У Люси влажнеют глаза. Они вообще теперь на мокром месте.

— Спасибо. Скажите спасибо.

Мама заволновалась:

— Может, мне пора, доченька? А то ведь по-одному разрешают.

— Нет, нет, мам, посиди. Знаешь, как я рада!

Люську продолжала нести, качать волна легкости.

С тех пор как ушел отец, ее преследовало недоброе ощущение внутренней зависимости от матери: то было жаль ее, то вдруг душила обида: «Из-за тебя, из-за тебя все!», то мучило сознание своей вины за меньшую, — ох, меньшую! — любовь, чем к отцу; то восхищало мужество матери, ее жизнестойкость и рядом обида, что вот дочка-то ей не больно дорога. Сложное, постоянно меняющее окраску чувство, которое, пожалуй, не назовешь любовью. Зависимость. Постоянная эмоциональная зависимость. И это мешало свободно дышать. А теперь вот — ничего такого! Мать. Часть дома. Может быть, подружка. Хорошо, что она есть. Вот сидит рядом — и это тоже хорошо.

— А глазки-то у тебя веселые, доченька. Я с доктором поговорила, он сказал — теперь уж не опасно. Только надо остерегаться. И укол придется делать каждый день. Велел, чтобы ты научилась.

— Научусь. Как бабушка?

— Окончено свидание, — возвестила пожилая сестра. — Прошу посетителей…

Все посторонние ушли из палаты. В больнице, как в поезде, родственники — посторонние («просим провожающих…»). Люся вздохнула с облегчением: устала. А вот Алексей не ушел. Потому что он не посторонний. Он как сидел весь этот час возле столика дежурной сестры, так и остался. Красивая сестричка Оля, сдавая смену, заглянула ему в глаза: