Между тем красного автолета с нетерпением ждала вся Алькина семья. Из окон его квартиры чуть не каждую минуту высовывались головы его братьев и сестёр: вот-вот должен был приехать их отец вместе с Алькой.

Через несколько минут дети художника шумной гурьбой высыпали из подъезда в ярких платьях и костюмчиках, с блестящими пуговками и лентами в волосах и стали бегать и прыгать во дворе, время от времени посматривая на ворота. Однако не только они поджидали художника. Видно, многие в доме узнали о скором приезде Андрея Михайловича и хотели увидеть его последнюю работу; и дети, и бабушки, и дедушки — все, кто был не на работе, кучками толпились во дворе, горячо обсуждая какие-то свои проблемы.

Между группками ребят и взрослых одиноко расхаживал Колёсников.

Неожиданно смех и крики замерли: во двор стремительно влетел красный автолет.

Когда Толя выскочил из подъезда, автолет обступили со всех сторон жильцы дома, и Андрей Михайлович с Алькой вылезли из него. Художник, увидев столько народу, покачал головой и сказал Альке:

— Столпотворение! Надо б и другие картины показать, а не только последнюю.

— Покажите, покажите! — раздались голоса.

— Хоть на минутку!

— На сколько угодно! — Художник с радостным удивлением оглядел жильцов.

— Аля, мчись домой, тащи… ну конечно, не самые худшие…

Алька побежал домой и через несколько минут принёс большую стопку картин — тонких листов прочного лёгкого металла, на которых художник, как и его знаменитый учитель Астров, писал вечными, несмываемыми и не выгорающими на солнце красками. Андрей Михайлович ещё раз оглядел жильцов, улыбнулся. И мягкие чёрные глаза его, и острая неуступчивая бородка, и даже крупный загорелый лоб в тонких морщинках — все улыбалось в нем.