Толе хотелось броситься к ней, спросить, как дела в балетной школе, где она училась, рассказать ей что-нибудь смешное, позвать к причалу, забитому бело-голубыми прогулочными подводными и надводными ракетоплавами, или сходить к Стеклянной башне рыбной фермы"Серебряная кефаль», которой заведует её мама…

Но броситься к Леночке и куда-нибудь позвать её было невозможно. Невозможно потому, что нос и большие Толины уши были отвратительно усеяны мелкими рыжими веснушками, и было их столько — отец прав — не сосчитать! Они были только на носу и ушах, и больше нигде, и это было ужасно. Нос и уши поэтому резко выделялись, и, конечно, это видели все, и особенно девчонки…

Леночка прошла мимо, а Толя поплёлся дальше. Он не услышал, как рядом с ним остановился маленький, сверкающий синим лаком автолет. И лишь когда Толю окликнула из кабины, он прямо-такн подпрыгнул от неожиданности.

— Ты чего один? — Колёсников поднял на лоб зеленоватые очки.

Толя шёл дальше. Он не хотел объяснять, что лучшие друзья его разъехались в разные точки Земли, а Серёжа — за её пределы.

— А нос почему повесил? Смотри, поцарапаешь об асфальт!

Толя даже не улыбнулся.

— Значит, не скажешь?

Толя промолчал. Он не хотел говорить с Колесниковым ещё и потому, что тот был резок, грубоват и держался надменно. Что по сравнению с ним добродушный и весёлый Жора-Обжора! И было непостижимо, почему Колёсников такой… Чего ему не хватало?

Во дворе его звали только по фамилии или, когда он чем-то досаждал ребятам, обзывали Колесом. Он был на два года старше Толики его приятелей, но чрезвычайно мал ростом, и, наверно, из-за этого он недолюбливал всех, кто выше его хоть на сантиметр. А выше его были почти все ребята, даже девчонки.

Однако он здорово разбирался в технике — запросто ремонтировал любые домашние машины и роботов и даже переделывал их, заставляя работать по своей программе: один ходил и чистил двор и при этом хрипло и страшно ругался: «Найду и сожру я ленивца Обжору, оставлю от Жоры я косточек гору!»; другой робот, в обязанность которого входила поливка двора и цветов, незаметно подкрадывался к сидевшим во дворе на скамейках и почти в упор пускал в них тугую струю холодной воды.