Позже я узнал, что Воан коллекционирует в своих фотоальбомах гримасы сиделок. Их темная кожа отражала весь тайный эротизм, возбуждаемый в них Воаном. Их пациенты умирали между двумя мягкими шагами их резиновых подошв, когда контуры их бедер соприкасались, смещаясь в дверях палаты.

Полицейские вынули меня из машины и уложили на носилки. Наконец я почувствовал себя оторванным от реальности этой аварии. Я попытался сесть на носилках и снял одеяло с ног. Молодой врач толкнул меня обратно, ударив в грудь ладонью. Удивленный его раздражением, я послушно лег на спину.

Покрытое тело мертвеца подняли с капота моей машины. Сидя, как обезумевшая мадонна, в дверях другой кареты скорой помощи, его жена бездумно глядела на вечерний поток машин. Рана на правой щеке медленно л формировала ее лицо - это поврежденные ткани напитывались собственной кровью. Я уже осознал, что сцепившиеся радиаторные решетки наших автомобилей сложились в модель неизбежного и извращенного союза между нами. Я уставился на очертания ее бедер. На сером одеяле над ними возвышалась изящная дюна, хранительница прекрасного сокровища - ее лобка. Это опрятное возвышение и нетронутая сексуальность столь интеллигентной женщины затмили собой трагические события вечера.

Резкие голубые огни полицейских машин вертелись в моем мозгу все три недели, пока я лежал в пустой палате больницы скорой помощи возле Лондонского аэропорта. В этих спокойных местах, отведенных под рынки подержанных автомобилей, водные резервуары и тюремные комплексы, окруженных автострадами, обслуживающими Лондонский аэропорт, я начал оправляться от аварии. Две палаты по двадцать четыре койки - максимальное число предполагаемых выживших были постоянно зарезервированы для возможных жертв авиакатастрофы. Одну из них и занимали пострадавшие в аварии.