Наконец-то поехали! Данилка опять завертел головой: видят ли дружки, как едет он на охоту? Ни одного! Сквозь землю провалились, что ли! Наверно, торчат на свадьбе. На другом конце села гулянка у Васьки Губатого — старший брат женится. Если бы не на охоту, Данилка тоже бы убузовал туда.

Выехали за село. Распахнулись сырые поля, тут и там блестят апрельские лывы. Освобожденные от снега луга, покрытые прошлогодней жухлой травой, просматривались далеко-далеко, до самых Алтайских гор на окоеме. Земля не совсем еще очнулась от зимней спячки и задумчиво ждет хорошего тепла, чтобы буйно погнать соки травам, цветам, хлебу. Они едут рысцой по ухабистой раскисшей дороге. Гнедко бросает в ходок ошметья грязи, посверкивает полированной сталью стертых подков. Когда ходок сильно встряхивает, в передке недовольно крякает утка.

Свежий ветер с полей приятно холодит лицо, щекотливо забирается в рукава пальтишка, и от этого становится бодро и весело. Данилка бесконечно счастлив и во все глаза смотрит на родную степь, на дальние горы, на опускающееся неяркое солнце, на светлые колки голых еще берез и ждет не дождется, когда же наконец приедут они на место и будут бабахать из ружей. И сердце его сильно стучит от радостного ожидания.

Отец покуривает папиросу, озабоченно оглядывает вспаханные поля. По коричневым, глянцево блестящим на солнце бороздам ходят важные, отливающие чернью грачи и выклевывают длинных красных червей. Порою отец останавливает лошадь, спрыгивает с ходка, берет комок земли, растирает его в ладонях, нюхает и долго ходит по пахоте, что-то высматривая. Грачи лениво подвзлетывают, уступая дорогу. А Данилка сгорает от нетерпения: ну когда же наконец будет охота?

— Поспела земля, сеять пора. «Красному партизану» уже можно и начинать, — говорит отец, залезая в ходок. — Вспахали неплохо. Это, брат, победа. — Он улыбается, но тут же становится озабоченным. — Как-то проведут они первый сев? То каждый для себя старался, а теперь сообща, колхозом.