Веня нагнулся и опять запустил руку в воду.

— Дети! — вдруг раздалось совсем рядом. — Дети, ничего не трогайте руками! Лена Семенова, поправь платье.

Веня приник, вжался в камни. На минуту он как бы оцепенел, еще не понимая, что это за опасность, и как от нее удирать. Дура-собака завопила восторженно: «Гай!.. гай!..» — и помчалась на голос. Донесся чей-то визг.

— Дети! Стойте на месте! — сказала невидимая женщина. — Не бойтесь. Собачка не кусается! Ведь она не кусается, Борис Ильич?

— Нет, нет, — ответил стариковский голос. — Не кусит.

Веня осторожно приподнялся, вытянулся, заглядывая поверх куста. Он увидел цветы. Пропасть разных цветов. Все впереди было затоплено цветами. Один только раз Веня встретился с такой пропастью цветов — когда хоронили директора вагоностроительного завода и на Меньшевское кладбище приехала вереница машин с венками на крышах, и все люди были с цветами и ветками, и свежая могила, и вся площадка вокруг исчезли под цветным, рыхлым и тяжелым ковром… Но те цветы на земле валялись или, одрябнув, свешивались с проволочных венков. А эти живо, буйно поднимали кверху свои головки, бутоны и листья.

На летящих бабочек были похожи цветы, на грамофонные трубы, на шелковую сеточку, что бывает на женских шляпах, на елочные свечи, на слепой солнечный дождь, на бумажные фонарики. Цветы стояли выше человеческого роста. Ни женщины, которая кричала: «Дети! Дети!», — ни самих детей не было видно. Только покачивались и вздрагивали шапки цветов, выдавая чье-то движенье внизу.

— Дети, станьте в кружок! Смотрите сюда! Лена Семенова, поправь платье.

И тут над цветами всплыла большая стариковская голова, — особенно большая потому, что вся она утопала в растрепанной, кудлатой бороде и усах. Веня глянул и тотчас узнал старика. Это дед Борис! Конечно же, дед Борис!..