Веня Забелкин был весь плотный, квадратный, и толстые щеки лежали у него на плечах. Он был тяжелый на подъем, и в другое время не уговорить бы его идти за пестышками. Но сегодня у Шурки помирала бабка, и оттого сам Шурка стал как будто необыкновенный, особенный, и Веня смотрел на него с уважением.

— Пошли, — сказал он. — Только Татьяну возьмем с Валюхой. Не могу я их дома оставлять. То со спичками балуют, то телевизор сломают. А отец на меня думает по дурости.

Веня крикнул сестре Татьяне, чтоб одела младшего братишку, чтоб сама оделась как следует, — и вскоре они вчетвером уже шли — разъезжались ногами по хлябкой дороге — к березовой роще, к лугам, где на теплых речных обрывах, как знал Шурка, росли пестышки.

Веня взял с собою отцовскую полевую сумку, просторную сумку из черной кирзы. В нее много чего могло поместиться. Сестра Татьяна ничего не взяла; она знала, что скоро придется нести на руках младшего братишку. Ей и этой ноши хватит. Вообще Татьяна была невезучая. Веня родился у Забелкиных толстый и квадратный, а Татьяна, родившаяся годом спустя, вдруг получилась длинная, худая, похожая на зонтик. А следующий ребеночек, брат Валюха, снова родился квадратный и толстый, будто нарочно, и в три года сделался совсем неподъемным — просто руки отваливались, когда Татьяна его таскала.

Сейчас Валюха шел позади, торопился, спотыкаясь и чуть не падая, протягивал руки к Татьяне и ревел.

— Не ори, — говорила Татьяна. — Ишь, какую громкую музыку завел. Скоро придем, будем пестышки собирать, вкусные пестышки…

— Их, наверно, еще нету, — сказал Веня. — Зря идем. За семь верст киселя хлебать.

— Есть, — отозвался Шурка. — Должны быть. «Первая новинка — водичка с дерьмом, вторая новинка — пестышки…» Бабкина поговорка. Бабка всегда так говорила. Мы с ней год тому обратно ходили, по целой корзине принесли.

— А чего это — пестышки? — спросил Валюха, на минуту прекратив свой одинаковый рев.