— Приехали. Почта… — осторожно напомнил шофер.

В почтовом отделении Гусев прошел за перегородку, где знакомые девушки сортировали письма, принимали посылки и телеграммы. Было душно здесь, полутемно и пахло расплавленным сургучом.

— Привет, красавицы! — сказал Гусев. — Бог в помощь.

Девушки, оживясь, бойко заговорили с ним, в той шутливой манере, с какой обычно встречают чудаковатых, но симпатичных стариков. Гусев терпеливо их слушал, наморща в улыбке нос.

— Клаша, — спросил он, — на автобазе теперь кто сидит?

— Сукачев, кто же.

— Это какой? Что раньше в военкомате был?

— Не знаю, — ответила Клаша. — Вам лучше известно.

— Наверно, тот самый, — сказал Гусев.

В почтовом отделении был единственный телефон, по которому Клаша диктовала телеграммы. Телефон модерный, цвета неснятого молока, с витым шнурочком, но только слышимость плоховата. С тридцатых годов не меняли телефонную сеть. «Сукачев!! Иван! Это ты? — закричал Гусев. — Привет! Это Гусев тебя беспокоит, узнал? Не забыл еще? Ну-ну. Хорошо поживаю. Что мне сделается? В гости заходи… Давай, давай, соберись. Ну, еще бы! Слышь, у меня дельце к тебе. Это твои машины щебенку возят? Из карьера. Вот, я так и подумал. Слышь, брось пяток самосвалов на буркинское шоссе! Все равно ты по этой дороге ездишь! Не будешь машины ломать. А за мной не пропадет, ты же знаешь. Ась? Ну, добро. Спасибо. Заходи в гости-то. Хороший ты мужик, Сукачев, не портишься! Ну-ну… Будь здоров».

— Выпросили? — засмеялась Клаша. — На что вам щебенка?

— Да тут дорогу разбили. Ямы.

— А вам-то что?

— Мне ездить трудно, — сказал Гусев. — На палочке верхом.