И я тоже всходила на этот пьедестал. Все было — такие же белые ночи, такое же молчание, те же вздохи; так же Алешка провожал меня до квартиры, мимо дровяных сараев, мимо помойки, по грязной лестнице — дорога любви, усыпанная цветами. Что изменилось? Не я просила Алешу провожать, он просил разрешения; когда пробовал обнять, я говорила возмущенно: «Ты что — больной?». Мои первые духи назывались «Кооперативные», они попахивали банным мылом — а у Майки, наверное, называются «Космический сувенир». Но что еще изменилось?
* * *Давным-давно, когда была я богиней со скользкими атласными лентами в волосах, Алешка проводил меня до квартиры и спустился опять во двор. Я следила за ним в окно; маленький, круглоголовый, стоял он посреди пустого двора в брезентовых своих сандалиях, в брюках из «чертовой кожи» (неужели и теперь есть этот потрясающий материал?), в голубой футболке, зашнурованной на груди.
«Ната-а-аша!..» — закричал он, подняв лицо вверх.
«Ну? Чего тебе?! — Я боялась, что услышит спящая мать, услышат соседи. — Чего?..»
«Ничего. Хотел еще раз увидеть!»
«Ну, знаешь… Ненормальный! Уходи сейчас же!»
«Не уйду!»
Я захлопнула окошко. А он все стоял, долго и терпеливо стоял, подняв лицо к небу.
«Ната-а-аша!.. Ната-а-а-ашка!!»