— Ишь ты! — протянул Санька. — А сам в туалет не хочешь? Тебя как звать?

Высокий поднял свою прозрачно-бледную, влажную руку:

— Меня зовут Костя. А это — Олег, — и он показал на приземистого.

— А четырехглазого? — спросил Санька. — Он чего, знакомиться брезгает?

— Его зовут Федор, — сказал высокий. — Федя.

Очкастик отвернулся. Одно стеклышко в очках у него было разбито, и через трещину глаз казался кривым. А второй глаз казался особенно выпуклым и мокро-блестящим.

— Ребята, я лучше пойду… — сказал очкастик.

— Подожди! — Приземистый Олег шагнул к Саньке. — Ты! Отдай деньги. Мы уйдем.

Санька ждал, когда они обозлятся. С тихими, покорными в драку не очень тянет, а когда злы на тебя, то поднимается ответная злоба, угарная и слепая, и можно бить их всех, и гнать, гнать, покуда силы достанет, покуда не выплеснется вся злоба до капельки.

— «Отдай»?! — передразнил Санька и встал. — А этого хочешь?!

Он уже растравил себя, и поплыли перед ним, сливаясь, лица детдомовских, душным туманом заволокло голову — и тут ему помешали.

В калитку вошла старуха. Городская старуха. На ней, сутулой и дряблой, было красненькое пальтецо, как на молоденькой, и еще была шляпка, вся обкрученная черной драной кисеей. А на шее висела брезентовая полевая сумка.

Старуха быстро вошла, вприпрыжку, и быстро оглядела двор своими помаргивающими глазками. Она увидела детдомовских и всплеснула руками:

— Здрасте-пожалуйста! Вы откуда взялись?

Высокий Костя смутился; да и остальные были растеряны.

— Мы… — сказал Костя. — Мы… вот… к приятелю… Вот к нему! — Он показал на Саньку.

Старуха, моргая, уставилась на Саньку, словно бы не она пришла к Саньке в дом, а он пришел к этой старухе, и она тут главная и может рассматривать его без стеснения.