Столь горестная история произошла на дворе огромного жилого дома, который сохранился и по сей день в Ленинграде.

СКОБСКОЙ ДВОРЕЦ

Куда ни взглянешь — чернели закопченные фабричные и заводские корпуса. Над ними день и ночь дымили высоченные кирпичные трубы. Заволакивали они небо густым облачным маревом, оседавшим черными жирными хлопьями. Отовсюду неумолчно несся грохот, скрежет, визг, пахло гарью, нефтью, сырой кожей и еще чем-то острым и неприятным, словно на огромной свалке.

— Как в аду кромешном, — с укором говорила деду болезненная бабушка Ванюшки Настасья Ильинична, набожно крестясь и скорбно поджимая сухие блеклые губы. По-монашески одетая во все черное, она зябко куталась в старенький шерстяной платок. Глаза у нее слезились, руки тряслись.

— Да-а... — задумчиво качала головой молчаливая мать Ванюшки Анна Николаевна, румяная, чернобровая, с тугим пучком закрученной на затылке косы. — Не искали, да нашли. Что она хотела этим сказать, оставалось непонятным. Только Ванюшкин дед Николай Петрович не унывал. Он вообще никогда не унывал, даже если его торговое дело, как это было на предыдущем месте на Офицерской улице у Литовского замка, вместо барыша приносило убыток. Козырем ходил он по комнате и сыпал своими излюбленными поговорками. Круглая лысина на голове у него белела, как заплатка, на черной, рассыпающейся по сторонам шевелюре. Карие, с хитринкой глаза задорно смотрели сквозь стекла очков.

— Зато живем во дворце, — хвалился он, поглаживая свою окладистую, черную с проседью бороду, и спрашивал у Ванюшки: — Так, что ли, Якунькин-Ванькин?

Дед не шутил. Жили они теперь во дворце.

Громадный угловой шестиэтажный дом, в котором Николай Петрович на паях с компаньоном Дерюгиным приобрел чайную «Огонек», едва помещался на перекрестке: занимал почти два квартала, возвышаясь, как богатырь, массивной кирпичной глыбой над всеми окружающими постройками, грудью встречая сердитые ветры с Финского залива. Известный на весь Петроград, носил он громкое название: Скобской дворец.