Он быстро понял, что у крикливой, задорной ребятни, хозяйничавшей на дворе, существуют свои неписаные законы и порядки, нарушать которые безнаказанно нельзя; что охраняет двор Скобского дворца свое многочисленное ребячье войско, которое держит в страхе и покорности окрестных мальчишек; что суд и расправу вершит небольшая кучка главарей-коноводов, перечить которым небезопасно, и руководит всей этой оравой коренастый, светловолосый, с зычным повелительным голосом и крепкими, словно отлитыми из чугуна, кулаками оборванец Типка из нижнего этажа. Был он силен как бык и отважен как лев. Мог учинить расправу над любым из своих подчиненных.

А подчинялись Типке во дворе все беспрекословно.

Ванюшка с завистью в глазах и с невольным трепетом на сердце смотрел, как этот оборвыш Типка водил со двора на улицу и обратно ватагу ребят, человек сто, наверное, не меньше. Шагал он, как полководец, впереди развалистой моряцкой походкой в своей неизменной полосатой тельняшке, в длинных, до пяток, брезентовых штанах, туго подпоясанных рыжим огрызком ремня, и в небрежно заломленном набекрень картузе с рваным козырьком. За ним послушно тянулись такие же, как и он, оборванные, чумазые, вихрастые, босоногие ребята, оглушая встречных многоголосым свистом и криком.

— Скобари идут... — говорили прохожие, уступая шумной ватаге дорогу.

Очевидно, связываться с ними и взрослые не решались.

С неприязнью Ванюшка поглядывал на скобарей, решив с ними больше не связываться. Бродил он по закрайкам обширного двора, как одиночка-отщепенец, ни к кому не примыкая и ни с кем не заговаривая.

Но скобари сами стали знакомиться с новичком. На него обратил внимание высокий и тонкий, темноволосый и важный, словно генерал, Серега Копейка, прозванный так еще в незапамятные времена за свой чуть приплюснутый нос и быстрые пытливые круглые глаза.

— Чужак? — осведомился он, уставившись на Ванюшку, как на какое-то диво. — Ты что здесь шляешься?