Он снова сел на камень, положив ногу на ногу, и, чуть заикаясь, сурово приказал Ванюшке:

— Ш-шалтай-болтай! — что означало: «Говори, да не ври!»

Ванюшка еще не знал, что Царь судил справедливо. Предоставлял право говорить и обвиняемому, если тот хотел оправдаться. Зря охаянный недругами немедленно отпускался на свободу, имея право на возмездие обидчикам. Преступник же получал по заслугам — тумаки и зуботычины.

— Ш-ша-а!.. — снова зычно рявкнул Царь, не дождавшись ответа.

Ванюшка по-прежнему смотрел на Царя, насупившись, не желая вступать с ним в разговор.

— Ну-ну? — теперь уже нетерпеливо бросил Царь.

Вперед выступил взъерошенный и растрепанный Цветок. Громко шмыгая носом и вытирая вспотевший лоб, он доложил Царю, как было дело, немного сочинив от себя.

— Отрубить голову!.. — требовали «сабленосцы», подступая к Ванюшке.

Что-то кричали «копьеносцы», грозно потрясая своим оружием. Вина Ванюшки была бесспорна. Заслуживал он самого сурового наказания.

— Ж-живота али смерти? — примирительно спросил Царь, явно находясь в хорошем настроении.

Скобари ждали, что Ванюшка запросит «живота». В его положении иначе и не могло быть.

Но Ванюшка вместо ответа вдруг рванулся в сторону, сшиб второпях кого-то из скобарей-«копьеносцев» и дал стрекача. Немедленно в погоню за беглецом ринулись самые быстроногие и самые услужливые воины Царя. Возле подъезда Ванюшку изловили и с еще большим позором притащили к Царю. Хотя Ванюшка и продолжал сопротивляться, он окончательно пал духом.

Но тут произошло нечто непредвиденное, покрывшее Ванюшку если не на всю жизнь, то на ближайшие дни несмываемым позором. Из толпы ребят неожиданно выскочила смуглолицая босоногая девчонка в рваной ситцевой кофточке с засученными рукавами.

— А ну, отпусти! Кому говорю? А ну, отходи! — повелительно распоряжалась она, вклиниваясь в кучку скобарей, окружавших Ванюшку, и бесцеремонно расталкивая всех локтями.