Казалось, работали, работали, а полю еще не было видно ни конца ни краю. Олёна с Артёмком, тоже усталые, еще бодрились, пытались пошучивать, хоть и тяжело было на душе: видно ведь, что ребята выдыхаются, и неизвестно, хватит ли сил у них еще и на завтра, и на следующие дни. Особенно тяжко было смотреть на третьеклассников, Максимкову бригаду. А с каждым днем работать будет все хуже: картошка-то растет, обрабатывать ее становится труднее; растет и сорняк.

По Артёмковой команде потянулись отдыхать; бухнулись в кучу сорной травы, и Олёнка сказала унылым голосом:

— Вот тебе и колхоз. Понадеялись на себя, а много ли силы-то?

В это время маленький Трофимко — он тоже был тут, рвал траву и тоже устал, — крикнул, показывая на деревню:

— А я кого-то вижу! Ивана Николаевича вижу! Еще много народа вижу. Гли-ко, Артёмко, и наши тятька с мамкой идут. И бабушка Окуля. Тявка, куси их! Усь, усь!

Ничтожная собачонка бросилась к идущим людям, но кусать никого не стала, наоборот, заизвивалась, завалялась в траве перед лаптями шествующего впереди председателя. А народу за ним шло много, почитай, все взрослые колхозники, мужики и бабы. Парни с девками пели песни под балалайку. И четвероклассники-выпускники солидно вышагивали сзади всех, гордые своим старшинством перед пионерами-колхозниками.

— Здорово, пионерия! — сказал Иван Николаевич. — Много ли вас, не надо ли нас? Заработались, воробьиные носы? Сидите, сидите, отдыхайте. Ну-ко, бери у них тяпки! Да пошли-поехали!

Недоумевающим же ребятам объяснил так:

— Вы нам помогаете, и мы вам должны тоже помогать.

А взрослые уже рассыпались по полю, затукали по земле, перекликаясь:

— Это кто тут куст надсек? Не мой ли Филиппко-озорник?

— Трофимко, Трофимко, экой куст попался, иди, помогай матери!

— Клонись ниже, Ониська, тяпай почаще да поглубже, это тебе не черного мужика представлять.

Повеселело у ребят на душе, а Олёнка так даже заплакала, отчего лицо ее стало совсем чумазым. Не думали, не ждали, а как хорошо обернулось дело!