Долгое время она думала, что огромный каменный зал и есть весь мир. И там она благоденствовала, там она так надежно и уверенно сидела под громадным и длинным столом и играла с шишками и камешками, которые собирал и приносил для нее Маттис. Да и каменный зал был тогда вовсе не самым плохим местом для ребенка. Там можно было хорошенько повеселиться, да и многому поучиться. Ронье нравилось, когда разбойники пели у очага по вечерам. Она тихонько сидела под столом и слушала, пока не выучила все их разбойничьи песни. А потом тоже стала принимать участие в общем хоре и пела своим звончайшим голоском. Маттис только диву давался, какой у него необыкновенный ребенок и как он замечательно поет. Научилась Ронья и танцевать. Потому что если разбойники по-настоящему брались за дело и впадали в раж, они начинали плясать и прыгать как сумасшедшие по всему залу, и Ронья вскоре поняла, как надо плясать по-настоящему. Она плясала и прыгала совершенно по-разбойничьи. Да-да, и она тоже — на радость Маттису. А когда после этого разбойники кидались на лавки у длинного стола, чтобы освежиться кружкой пива, он хвастался своей дочкой:

— Она такая же красивая, как маленькая виттра, попробуйте не согласиться! Такая же гибкая, такая же темноглазая и с такими же черными перышками на голове. Вы никогда не видели такой красивой малышки, попробуйте не согласиться!

И разбойники кивали головами, соглашаясь со своим хёвдингом. А Ронья меж тем тихонько сидела под столом со своими шишками и камешками, а когда видела ноги разбойников в лохматой меховой обувке, она играла с ними, воображая, что это — ее непослушные козы. Таких она видела в козьем загоне, куда Лувис брала ее с собой, когда нужно было доить коз.

Но за всю свою недолгую жизнь Ронья едва ли видела кого-нибудь, кроме домашних. Она ничего не знала о том, что творилось за пределами Маттисборгена. И в один прекрасный день Маттис, хотя это было ему совсем не по душе, понял, что прежнее время кончилось и настала новая пора.