Я ему по-хорошему говорю: «Верблюдкин, слезь!» А он как плюнет в меня. Я тогда ещё не знал, что не Верблюдкин он, а Верблюжонов. Потом всегда он, как увидит меня, давай плеваться. Нарочно перебежит дорогу, спрячется где-нибудь и… Долго я терпел. Целый день. А потом надоело мне это. Подрались мы. А в перемену на меня толпа из первого «а» накатилась. Еле вырвался. Созвал наших: Геошку, Пантю, Алика и ещё Борю Бобрикова. Пантя драться не хотел. Говорит: «Клавдия Львовна не разрешает нам драться. Мы должны у неё без кулаков расти, с одной головой. Давайте, – говорит Пантя, – кулаки за спину спрячем и пойдём к первому «а» договариваться». Пошли договариваться. Пришли, а тут как выпрыгнет из дверей Верб и как закричит: «Ребя, ау! Эти чучелы пришли меня колошматить!» Не успели мы сказать, что не колошматить, а договариваться, как навалились на нас все мальчишки из первого «а». Кто-то из девочек побежал за их учительницей, а кто-то за нашей. Мы сразу расцепились, когда пришла Клавдия Львовна и увела нас, исколошмаченных, в класс. Усадила и разбираться стала. А мы не виноваты. Мы не хотели на кулаках! Договариваться пришли, чтоб Верб, то есть Верблюжонов не плевался верблюдом. Клавдия Львовна серьёзно поговорила с нами, их учительница – серьёзно с ними. Всё! Решили больше никогда не драться. Мы больше в школе с ними почти и не дрались, с первым «а». А зато Верб всё равно исподтишка плевался и всегда убегал. «Ты докажи, докажи, – говорит, – что я плевался!» Неисправимый верблюд был, житья от него не было. Ещё и дразнился: «Толстый-жирный, поезд пассажирный!» Я же толстый в первом классе был. Назло ему целую неделю ничего не ел. Как спичка однажды вечером стал, а утром уже опять потолстел, отчего – и сам не знаю. Вот из-за этого противного Верблюжонова мы с мальчишками из первого «а» не дружили. Они говорили, что уж больно мы задаёмся: первый «б» очень задаётся! Хотели нас проучить. Но у них ничего не получалось. Мы всегда у них выигрывали: и в футбол, и в играх по станциям, и в октябрятском соревновании.