Сережке повезло больше всех. Он целых два раза разговаривал со Светланой, и оба разговора неизгладимо запечатлелись в его памяти. В первый раз это так происходило: заметив, что незнакомая девочка на него не смотрит. Сережка лихо стрельнул из рогатки в воробья, но, как всегда бывает в таких случаях, не попал, и девочка спросила: «Зачем ты стреляешь в воробья, он тебе мешает?» — «Мешает!» — только и сказал Сережка, потому что у него никакого подходящего разговора не было придумано, и пока он хлопал глазами, думая, что сказать еще, девочка ушла. В другой раз Сережка изо всей силы ударил длинной палкой по луже, обрызгал себя и ее, и Светлана сказала: «Вот дурак-то еще!» А у Сережки был про воробьев приготовлен разговор, насчет их вредности, так что поговорить подробнее не пришлось и на этот раз.

Сегодня ему опять повезло. Светлана шла прямо навстречу со своей подругой Ниной и ее братом по прозвищу Пушкин — презренной на улице личностью: его волосы были длинные, как у девчонки, и вились, как у барана. Родители не позволяли ему остричься, считая, что так очень красиво, а среди мальчишек было заведено всякий раз дергать за эти волосы в знак презрения к ним.

Сейчас Сережка так и сделал.

— Ну чего ты-ы? — заныл Пушкин.

— Зачем ты его трогаешь? — обернулись девочки. Это был очень удобный случай, чтобы, разговориться, но тут из своей калитки, как угорелый, выскочил Зямка, размахивая каким-то журналом, и заорал:

— Сережка! Иди сюда! Скорее! Да скорее!

— А что?

— Чудовище!

Сережке, конечно, стало интересно, какое такое чудовище, и он подошел.

— Вот! — торжествовал Зямка, потрясая журналом «Вокруг света», будто никогда Сережку не прогонял и не кидался мышью. — Чудовище — оно есть! Я так и знал! Гляди!