За те десять дней столько липовых справок насобирать можно: там тебе и тиф, и желтуха, и туберкулез, и хрен собачачий! Если и возвращается кто, так тот дурак! Откосить не сумел. Господи, как надоели они ему, все эти косари, самострельщики, дезертиры! Вон, в мае один чижик в палатку “эфку” зафинтилил — служить ему, видишь ли, надоело! — пятнадцать раненых, двое тяжело, а в прошлом месяце один мудак с заряженным стволом с “бэтээра” спрыгнул, а патрон возьми да и наколись о боек, — снес себе полбашки. А что ты его родителям скажешь? Погиб в бою за какую-нибудь там высотку? Конечно, в бою… Как хорошо, что у него дочери и никогда не придется им ничего такого видеть и знать. Ксюшка в восьмой класс пошла, Полинка в следующем году тоже в школу пойдет. Может, он к тому времени уже вернется — лишь бы замена вовремя… Полковник вспомнил, как полтора месяца назад, во время отпуска, заплетал младшей косички на пляже под Туапсе, и тяжело вздохнул.

“Приехали!”— крикнул водитель. Полковник пробрался вперед, встал на спинку водительского сиденья, вылез на броню. Впереди был пост: огромный каменный дом-крепость высотой в три этажа с окошками-бойницами, с надстроенными по углам башнями и деревянными вышками, обложенными мешками с песком. Под стенами окопались бронетранспортеры, чуть поодаль дымилась полевая кухня, повара в чересчур белоснежных колпаках и комбинезонах хлопотали у котлов. “Готовились, сукины дети!” — усмехнулся полковник.

Откуда-то вдруг выскочил капитан в выцветшем, почти белом “хэбэ”, бросился наперерез бронетранспортеру. Водитель затормозил. “Здравия желаю, товарищ полковник!” — козырнул ротный. Полковник спрыгнул с брони, не подал руки, не отдал чести, молча двинулся к дому-крепости.

— Когда? — бросил он сурово.

— Сигнальная сработала без четверти два. Мы начали массированный обстрел, но что Кычанова нет на месте, выяснилось только утром.

Слова капитан проговаривал четко, как в скороговорке.