— Минуту сделаю!

Капитан исчез. Было слышно, как он сбежал по лестнице, застучал подкованными ботинками по плитам. Полковник лег, не снимая сапог, закинул ноги на спинку кровати. Его веки опустились. Перед глазами поблескивало предзакатное море, слышался визг детворы, где-то вдали едва слышно мурлыкал приемник, волан музыкально ударялся об упругую сетку ракеток, звонко смеялась женщина на лежаке. Он умело заплетал косичку, перебирал в пальцах пряди волос. “Полина, посиди минуту спокойно, не вертись!” — “Пап, Ксюха уже пятый раз пошла, а я?!” — голос намеренно плаксивый, губы надуты, хорошо бы пару слез для верности, но не хочется. “Ксюха уже взрослая. Хорошо, пойдешь, пойдешь. Зато волосы потом виться будут.” — “Кудряшками?” — “Кудряшками”. — “Ну тогда ладно”. Где-то далеко грохнул первый взрыв. Стакан на графине нервно заплясал, залился мелодичным звоном, слегка тряхнуло кровать. Первое звено вертушек начало бомбить предгорье.

Он лежал в кустах у обочины, наблюдая за дорогой. На дороге было оживленно: то и дело мелькали “Уазики”, грохотали тяжелые “Камазы” и “Уралы”, проползали груженые афганские машины, все расписанные арабской вязью, украшенные кистями, бубенчиками, какой-то мишурой; одни тащили на себе ящики с виноградом, другие — иссушенные солнцем, побелевшие стволы деревьев, третьи — людей, которых было набито в кузове как сельдей в бочке, четвертые — блеющих на всю округу овец. Было жарко. Зной плыл над дорогой, ощутимый, плотный. Горячий воздух дрожал, и сквозь марево казалось, будто горы в своих снежных шапках колышутся, тянутся вверх, пытаясь подняться вслед за воздушными потоками. Он лежал уже третий час. В горле пересохло, мелкие мухи то и дело мелькали перед глазами черными точками, пытаясь сесть на потные щеки и нос. Он сдувал их, но они тут же возвращались. Спина была мокрой. Он вспоминал о ночном арыке и мечтал вернуться к нему, упасть в одежде в поток и поплыть по течению, раскинув руки и ноги.