Мякоть грецких орехов была влажной и слегка горчила. По углам, где стояли часовые, земля внизу была густо усыпана скорлупой. При желании ротный мог бы наказать часовых гауптвахтой, ему бы только взглянуть на их синие от кожуры орехов пальцы и ладони. Но их не наказывали, потому что пост есть пост: здесь другие законы, и у ротного никто не висит над душой — сам себе барин: охотится на козлов, варит самогон, при случае шманает машины “бачей” на дороге; нет ни строевых смотров, ни торжественных маршей, а наряды по кухне после полка больше похожи на детскую забаву — подумаешь, за несколько минут выдраить с песком баки да черпаки, а потом лежать около арыка, смотреть на чересчур голубое небо с едва видимыми облаками или дремать, чувствуя, как теплый ветер приятно касается лица…

Он протиснулся в щель между дверью и стеной. Затвор одного из автоматов царапнул о камень. Луна была такой яркой, что, оказавшись снаружи, он тут же сощурился и скользнул в тень дерева. Орех сорвался с ветки, шумно пробил листву и утонул в белой пыли. “Как в воду канул”, — подумал он и зашагал по дороге, натянув ремни автоматов на плечах, чтоб не бренчали. Уже не боялся ни лунного света, ни часовых на башнях за спиной.

Ноги по щиколотку тонули в пыли. Он шел медленно, внимательно глядя на дорогу, — пытался увидеть мины. Но в тонкой, почти призрачной пыли, которая поднималась вслед за ним небольшими белесыми облаками, ничего нельзя было разглядеть. Саперы здесь не работали.

Ну а вдруг “духи” понатыкали под пылью мин “лягушек”, пока они там спали на своих постах? Говорили, что такая мина, если на нее наступишь, сначала подпрыгнет до живота, а уж потом загасит всех на несколько метров вокруг, поминай как звали! Нет, он должен был идти медленно, мелкими шагами, смотреть под ноги и стараться не наступать на пятки, как ходит японская женщина в узком кимоно.