Моряк свел брови в линию, сел и долго возился - наверно, застегивался на все свои пуговицы. Должно быть, они у него торчали по всему телу.

Всем не терпелось что-то сказать. Но все смотрели на Скачкова. Причем с огромной силой порицания и любопытства. Они даже ерзали на стульях. Даже Алоис.

Скачков почувствовал себя одиноко, словно в чужой языковой среде.

Регина опять сжала ему пальцы. Но Скачков мог бы поклясться, что и она, как и все тут, склонна считать, что беды на земле происходят от людей, которые мнят себя нормальными.

- Может быть, вы что-нибудь скажете? - предложил Скачкову Константин Леонардович. - Не стесняйтесь, у нас просто.

- Мне думается... - начал Скачков, покраснев. - Современно ли это, аллегория?

- Чихать! - Автор смотрел на него в упор, и моряк тоже. Между ними сидела женщина, гололобая и круглоглазая. "Ей бы челку носить", - подумал Скачков и вдруг сказал, даже не ожидая от себя такого ума:

- "Гений и Дурак" - название слишком сильное для этой вещи. Ждешь каких-то сверхпоступков.

- Дерьмовый снобизм, - ответил автор. - Бог беспомощен.

А гололобая женщина улыбнулась, как учительница младших классов. Она как бы погладила Скачкова по голове бедовой, но пустой, и теплым манным голосом сообщила:

- Видите ли, дружок, Гений и Дурак - это нравственные конкреции демоны, или кристаллы, от свойств которых зависят Дух и Гармония.

Все закивали. Женщина-синяк, прижавшись к Алоису, сказала:

- К черту! Чего тут не понять. Дерьмо это, а не литература. Нет любви. Когда нет любви, то о чем жалеть?

Автор взорвался.

- Не тронь святое! - закричал. - Драма как раз и есть в растворении любви в дерьме цивилизации. А мне категорически претит!