- Ох, - обрадовался он. - Наконец-то, Петр Григорьевич. А мы уж прямо не знаем, что и делать...

- Ложится? Панама удивился, как изменился голос доктора, стал жестким и деловым.

- Венчики распухли! Стоять не может. Опой, наверно...

- Посмотрим. Температура?

- Высокая.

- Ну это естественно, естественно... Панама еле поспевал за ними. Прошли двор, где были навалены какие-то пестро раскрашенные шлагбаумы, кубы, полосатые шесты, стойки. По двору задумчиво бродил маленький шелудивый ослик. Панама никогда живого ослика не видел, но останавливаться было некогда. Они поднялись по мосткам и оказались в полумраке конюшни. В длинный коридор выходили двери с решетками, из-за каждой на Панаму взглядывали умные лошадиные глаза. В конце коридора толпилось несколько человек и слышались приглушенные голоса.

- В деннике? - спросил врач. - Ложится? В глубине денника, над открытой дверью которого была табличка "Конус". Чистокровный верховой жеребец.1968г.р.", на полу, неестественно завалясь, лежал огромный конь. Панама видел, как тяжело у него ходят бока.

- Дежурную лампу! - сказал врач. - И давайте его на растяжках в коридор. Все зашевелились. Появился яркий прожектор. И Панама увидел, что у головы коня на корточках сидит Борис Степанович, бледный, с трясущимися губами. Одной рукой он поддерживает коню голову, а другой часто-часто гладит его по челке, по глазам.

- Подымай, подымай, теперь осторожно выводи! Длинно и жалобно застонав, конь тяжело поднялся. И, оседая на задние ноги, ступая передними словно на иглы, вышел. Его привязали так, чтобы он стоял посреди коридора и к нему можно было подойти с любой стороны.

- Счас, милый, счас, золотой. Потерпи, мой хороший, - приговаривал Борис Степанович, и все: и конюхи в ватниках, и дежурный мальчишка, и седоусый худой старик в белых штанах и красном пиджаке - поглаживали коня, поддерживали, приговаривали ласковые слова.