Во время этой речи лицо миссис Карвер сморщилось и стало бледнее обычного, будто все его краски перешли в волосы.

— Будь ты моей дочкой, я бы не слишком спешила тебя забрать,— сказала она.

— Вот и хорошо, что я не ваша дочь! Мне было бы противно быть вашей дочкой! Противно иметь с вами что-либо общее!

Сердце у Мэри стучало так, что казалось, будто оно оборвалось и прыгает в груди. Она выбежала из спальни, метнулась в ванную и заперлась там. Она слышала, как миссис Карвер крутит ручку, а потом тихо зовет ее, словно не хочет, чтобы слышал кто-нибудь еще:

— Мэри, Мэри, милочка...

Но Мэри сидела на краю ванны и, не мигая, смотрела прямо перед собой. Спустя минуту миссис Карвер ушла.

Мэри встала и, глядя в зеркало, принялась строить гримасы самой себе до тех пор, пока не почувствовала себя лучше. Тогда она осторожно отперла дверь, на цыпочках прошла по площадке и спустилась вниз. Тетя Элис, напевая какую-то песню, крутилась в кухне. У нее был тонкий, дрожащий голос, который вибрировал на высоких нотах.

Мэри открыла дверь черного хода, украшенную сине-красным витражом, и вышла в сад. Это был большой сад с темно-зеленым, несколько запущенным кустарником по краям и с «обработанным квадратом», по словам тети Элис, в середине, где были разбиты лужайка и аккуратные цветочные клумбы. На лужайке, разглядывая клумбу с розами, стоял дедушка. Он обожает садоводство, утверждал он, но Мэри казалось, что в действительности он любит просто стоять и смотреть, как растут цветы, поскольку всю работу в саду делала тетя Элис. Тем не менее у него была специальная рабочая одежда, в которой он красовался и сейчас: старая клетчатая куртка, чересчур большая — постарев, он как-то усох,— и шерстяная шапочка с пышным ярко-красным помпоном, которую тетя Элис связала из разных остатков.